AS Templates

Библиотека

Думы о Коканде

ДУМЫ О КОКАНДЕ  
1. ГОРОД
Нет города пленительней Коканда!
Я слышу снова зелени привет —
и в этой вечной прелести богатой
я убеждаюсь
                    в каждый свой приезд.
Повсюду тут —
                               куда я ни поеду
или куда гостей ни поведу —
я слышу речь и вижу тень Поэта...
Здесь на слуху стихи —
                                        и на виду!
Поэзия,
                          ты заселила город
всем эхом строк,
                  живущих меж людьми,
и Надиры к нам сходит нежный голос,
и медленное чтенье Мукими.
Сквозь улиц шум и тишины раскаты,
сквозь сон листвы, арычные зевки —
доносится могучий стих Фурката
и гневный,
             скорбный,
                          едкий смех Завки!
О, сколько их
                здесь повстречали зори!
И как гремел,
бесстыдство поразив,
тот стих,
           преобразованный Хамзою
во флаг — и светоч,
                   в песню — и призыв!.
Едва приближусь, тайный знак озноба
уже слова тревожит наугад —
и каждого я представляю снова
из тех,
                                        ушедших,
кем велик Коканд.
И свет и горечь в их высокой доле...
Откуда мощь, возвысившая мир?
Поил ли ты особенной водою?
Лепешкой чудотворною кормил?
Или иным их ветром обдувало,
даль задавала
смелой мысли пир,
и даже пыль с привычного дувала
слетала,
как космическая пыль?..
О нет!
     Их суть, судьба их — быть сынами
своей эпохи.
                               И не оттого ль
досель в газелях остаются с нами
их упованья,
                        горести
                                          и боль?
Существованья точная примета
так лепит облик, если ты не слеп,
так множит силу гордого примера
для каждого,
                       кто шествует вослед!
...И я иду по старому Коканду,
и улица показывает мне
свой тупичок,
                     спустившийся покато
к излюбленной Хамзою чайхане.
А эта вот чинара не забыла
тот дивный вечер,
                   тот мелькнувший миг,
когда в сопровождении Сабира
с поэмой новой
                         тут прошел Амин,
 как некогда свиданье нас собрало
на том углу,
                             у юного ствола,
где старый тополь голосом собрата
теперь мне тихо молвит: «Как дела?..»
О милый город!
Юношей иль старцем —
стихом иль песнею пронзив года —
и мне бы в памяти твоей остаться,
как ты в моей
                             остался навсегда.
2. МУКИМИ
И вот я отправляюсь в глубь времен.
Прошу вас, тише... тише!
                                            Из тумана,
сплетенного незнаньем и враньем,
вот-вот былое
                         встанет невозбранно.
Фантазия! Так труден первый шаг,
так дорога коней твоих порода,
так путь суров —
                          покудова в ушах
не запоет высокий гимн полета.
Приметы быта,
                          дружества,
                                               семьи,
заботы лет,
событий содроганье...
Кто мог бы оторваться от земли,
не стой на ней сперва
                                двумя ногами?
О память, мать искусства,
                                         пособи!..
И вот, сквозь даль,
                      за стертыми чертами,
известной — и неведомой судьбы
живые проступают очертанья.
Безмолвствует за аркой Мадраса,
а там чернеет входом худжра:
                                                  это
приют воителя и мудреца,
последнее пристанище поэта.
Слеза стекает по плечу свечи,
и худжра полнится
                              привычным чадом,
а мысль растет — и корчится в ночи:
уста горят,
                  а голос запечатан!
И все ж не тщись, безмолвье,
                                   не души
остаток дней бегущих!
Как бы мало
ни стало их —
убежище души,
ты под рукой, о белая бумага!
И как бы рок безвинно ни карал,
какой беды хула не сочинила —
ты под рукой, умелый мой калам,
влекущий вслед
покорные чернила!..
Он этот жребий смолоду постиг —
едва лишь губы
                           речь распеленали.
Как сладостно,
из груды слов пустых,
как яростно
                         вылущивался стих
вслед страсти, 
                    горести,
                                 воспоминаньям!
Всю жажду, боль, надежду, красоту,
жизнь,
что в земные не вмещалась сроки,
израненную раннюю мечту
и опыт поздний —
                   все вместил он в строки!
Богатых алчность, бедняков беда,
согбенный стан и нищий пот на поле,
покорность черт,
                                    которая всегда
ему вонзала в сердце
стрелы боли,
и надо всем —
обман,
обман,
обман!..
Где ни пройдешь,
куда ни кинешь взора —
все лжет иль гнется:
эта, по домам
приевшаяся, лизоблюдов свора;
и важный, тучный, милостивый бай,
готовый раздавить тебя,
едва лишь
почувствует, что фразою любой
его не славишь
или дом не хвалишь;
и сладкогласные «чойфуруши»,
ужалить вас спешащие, как змеи,
коль, выложив последние гроши,
на их мошну
вы намекнуть посмели;
и ханжески-завистливый мулла,
корысть клеймящий именем пророка,
а сам — любого, если мзда мала,
готовый гнать от «божьего» порога;
и лживая зарвавшаяся власть!..
О господи, какой беды и срама
от них от всех он натерпелся всласть —
в каких душа
и ссадинах и шрамах!..
Путь дервиша — надежней...
Но и тот —
ни то ни се: ни рабство, ни свобода.
Так, может, впрямь
все зло земли — итог
обратного вращенья небосвода?
Кто доказательства не наберет,
что в этом мире — все наоборот:
трудящийся — нищает что ни год,
а паразит —
жиреет год от года!..
Но стихни, ненависть.
И не гори
так яростно, сжигая сердце. Злое —
не все вокруг.
Да, впрочем,
 и внутри
не все горячей сделалось золою.
Припомни время юности моей,
познания блаженное смятенье,
надежды парус
средь сухих степей,
костер в степи,
накрытый черной тенью.
Иль молодости неуемный взор,
не оскверненный видом стольких зол,
и в самом деле видит все вернее,
и перед ним грядущие года
не зря встают,
как горная гряда,
в тот звонкий миг,
в тот чистый час,
когда
рассветный диск возносится над нею?..
И стон,
 и брань,
и кровь,
и свист плетей,
и этот жар безудержной наживы
заменит братство вечное людей,
свободный труд
и разговор нелживый!..
О завтра—Завтра!
Как тебя облечь
в живую плоть?..
Иль, вопреки злоречью,
твою живую я услышу речь
и в дерзостном стихе увековечу?..
А ночь сереет.
 Поседел сандал,
и в худжру входит холод предрассветный,
грозя ознобом
дремлющим садам
и некой новой строчке нерасцветшей.
Как тихо, пусто!..
Вот он и один.
Один, один!
 А некогда, бывало,
пока за гостем гость к нему входил,
сама заря сгореть позабывала.
Соратники, поклонники, друзья,
они усаживались тесным кругом,
то шуткой незлобивою разя,
то новой мыслью
поделившись с другом.
Как радовал
их неподдельный пыл!
С такою страстью обо всем судили,
что, может быть, и жар его сатиры
подчас внушен таким собраньем был.
Потом завладевал беседой всей
блеск аскии — как тысяча иголок
колола речь, что памятна досель!..
Потом вступала чья-нибудь газель —
как ная нежного
нежданный голос...
Или, порою, слово брал Фуркат
и в мощный ритм входил неторопливо,
ворочая стихами, как Фархад,
от родника отваливавший глыбы.
Баракалла!..
А вслед за тем, глядишь,
на миг застолье прерывала тишь,
и наступало музыки согласье,
хотя сперва бывало невдогад,
с чего начнет сегодня музыкант,
какой напев
своей возвысит властью...
Сменяя песню, их, как вихрь, нес
сверкающий, стремительный «Шахноз»,
звучал «Чоргох» печально и знакомо,
и, разносясь далеко за дверьми,
особенно любимый Мукими,
гремел мотив старинного макома...
И, как ни беден был порой обед —
им заменял обилье бахрибейт,
и музыка, и чтение, и споры,
и посреди всех напасгей и бед
их тесный круг
служил для них опорой!..
Что ж ныне не доносятся шаги?
Где Фарзинчи с его волшебным таром?
Где Нисботи? Где яростный Завки,
Фуркат, отмеченный могучим даром?
Очнись!..
Очнись — и вспомни в темноте:
иных уж нет,
иные уж не те...
И ты один — за всех и перед всеми!
В углу, у двери, мгла еще черна.
Висящая на гвоздике чалма —
последний молчаливый собеседник.
Все так... И все же —
                              что-то здесь не так.
Пусть прожил ты несладко и несыто —
не все осталось в прожитых годах,
не все,
            не все просеялось сквозь сито.
Что сказано — то сказано не зря.
Пусть крепость тьмы неколебима вроде —
призыв к добру и обличенье зла
не канули
                        в мирском круговороте.
Они еще настанут, времена,
с идущим днем разительно несходны,
когда посеянные семена
дадут свои невиданные всходы.
Нетленно слово.
                                        О, благодарю!
Все блага временны. Нетленно слово.
Низвергнутое в черную дыру,
оно из мрака возвратится снова.
И то, что ты писал в тоске, во тьме,
в отчаянье,
                                    в полубезумной вере -
сверкнет, как вспышка, в чьем-нибудь уме -
и вечностью
оплатится мгновенье.
Ты в одиночестве? Распался круг?
Все сгинуло — и взгляд и голос друга?..
О, потерпи!
                             И ты очнешься вдруг
в кольце еще не виданного
круга.

  
3. НАДИРА
 
Салом алейкум, Надира-бегим!
Благодарю счастливый этот случай:
вас повстречать, рассудку вопреки,
увидеть вас
и в день и в час ваш лучший.
Я признаюсь — молва была права:
бледнеют розы перед этим ликом,
и взоры наши никнут, как трава
перед дождем
в смятении великом.
Увы,
я не влюбленный — и не бог,
владеющий волшебным просторечьем,
и весь навязший образов набор
и перед вами
                           заменить мне нечем.
И с чем бы я сравнить вас ни желал,
как ни искал —
                       все то же губы шепчут..
Но как тут быть, когда уста —
как лал,
                                                                       а ряд зубов —                                                                                         
воистину как жемчуг?..
Прически черной царственен чертог.
свет из очей
                            исходит без боязни,
и, кажется, растворено в чертах
полуулыбки нежной обаянье.
Ни облачка
                            на ясном небе лба!..
Зигзагами незримого металла
грядущая ужасная судьба
еще писмен на нем
                                    не начертала.
Ушам еще не слышен лязг мечей,
душе еще не внятен голос лиха.
Ни гнев годов,
                         ни произвол ничей
не исказил
                        пленительного лика.
На все на это и намека нет!—
и каково стоять мне перед вами,
мне,
            знающему горестный конец
блистательнейшего повествованья?..
Я промолчу. Я сгинуть предпочту
иль онеметь,
чем эту тайну выдам,
и на развязки красную черту
не намекну ни словом и ни видом.
Я знаю все, что будет, наперед
и все ж молюсь сияющей минуте:
остановись!..
О, сжалься, грозный рок!
О, беды, эту женщину минуйте!..
Пока финал завешивает мгла
и тень легла над белыми листами,
ответь, история:
                                  как ты могла
предать мечу подобное созданье?
Не упредить,
                            не отвести удар,
высокий дух укрыв от страшной дани;
срубить под корень этот дивный дар,
как дерево
                   с цветами и плодами?
Скрижаль нема.
Но не глаза ль глядят,
застывшие при тягостном вопросе?
Нет,
тень пуста в пустых глазницах дат,
и черточки недвижно переносье!..
Не вороши могил,
                                        не ворожи:
былую боль исчерпать не пора ли?
Напрасных сожалений виражи
безжалостной не разомкнут спирали.
Что жизнь одна?
Что сотня лишних строк?
Что — малый камешек, из кладки вынут?
Они заветный не приблизят срок,
событий роковых не отодвинут.
Что было — было. Принимай, как есть.
За лепкой стен — каркаса деревянность!
Чему дано торжественно расцвесть,
тому дано трагически увянуть.
И — посмотри на женщину: легли
на гладь листа
томящиеся руки.
А ты-то мнил:
                   в неведенье любви
она не чует будущей разлуки!..
Ты позабыл:
                      перед тобой поэт.
Бессмертие к минуте приурочив,
он между строчек
заключает свет
нечаянно пронзительных пророчеств.
Она, не зная, знает о себе
все главное.
Она так ясно судит
и так читает в собственной судьбе —
как будто
            по раскрытой книге судеб.
И в эту жизнь,
на этот смертный бой,
на длящийся немыслимо экзамен,
на вечное сражение с собой
она идет
                    с открытыми глазами.
На смерть любимого.
На смерть любви.
На вдовий век
                       без радости и ласки.
На одиночество между людьми.
На роковое безрассудство власти.
Ей чудится костей грядущих хруст,
ей снится путь
                       и радостней и легче.
И все ж она несет свой тяжкий груз,
не раз ломавший
                           и мужские плечи!
Ни блеск,
               ни трон,
                     ни страх перед сумой —
на это все идет она во имя
того лишь,
           чтоб прожить собой самой:
своей душой и мыслями своими.
Какие чувства по ночам шалят!
Как беки лгут —
                и, что ни день,
                                     коварней!
Какие сети
ставит шариат!
Каких соседи
козней не ковали!
Все вытерпеть:
терпенье — не новей
лжи,
     лести,
             злобы,
                      подлости сановной.
И — на ноги поставить сыновей,
стать верой,
           честью,
                   мудростью сыновней.
И вот еще: как этот мир ни лют,
как ни жесток затеянный порядок,
и о тебе подумать,
бедный люд,
забытый на пирах и на парадах.
Лишь твой-то вклад, по сути, и весом
в казну весны,
                           и осени,
                                            и лета;
лишь твой-то труд и явлен нам во всем,
что силой человеческой согрето!
Тут нет секрета...
Милуем, грозим,
ведем войну,
                  и празднуем,
                                     и правим,
а ты все пашешь,
                        столько лет и зим,
из века в век
отчаянно бесправен.
Да, ты — основа!
                             Сколько ни форси
ученостью,
как ни старайся снова
блеснуть своим изысканным фарси,
а душу жжет
народной песни слово.
Так пой же, пой!
                            Пускай душа горит,
и горя груз больнее давит плечи,
и новый лист со мною говорит
на отческом, пронзительном наречьи.
Так пой же, пой!
                     Я, может быть, видней
красой одежд, изнеженностью стана,
и все ж я только женщина, а ей,
как всем и каждой,
                             счастья недостало!
Пой, подпевай!
Я в песне изолью
тоску мою, и то, что сердце спело,
ты повтори —
                                бери строку мою,
коль время слез иль радости приспело!..
 
...Вот где отрада. Вот где жизнь и свет.
Спит двор и стража, челядь спит и дети.
Одних созвездий бодрствует совет.
Движенью дум — одна свеча свидетель.
И лег ли снег иль бродит запах роз,
тишь или ветер шествует по саду —
один в мозгу витийствует вопрос,
таящий страх,
                             надежду
                                                  и надсаду.
Коль созданы — куда же мы уйдем?
Наш ум, и страсть,
                           и мужество, и память —
случайно ль их вселили в этот дом,
чтобы потом
на слом за ним отправить?
Иль понемногу, в долгом беге лет,
мы под другие переходим крыши —
в другие души?..
                                      Будет ли ответ?
Поймем ли мы его,
если услышим?
Но, боже мой, ведь он же в нас самих!
И нам внушен не волею небесной:
лишь дело наше,
                                лишь творенья миг
небытия одолевает бездну!
Так, только так!..
                           ...Туманен сад дворца,                              
и в утреннем пейзаже неразъятом
мне чудится овал ее лица,
и блеск венца,
и лист, простертый рядом.
Салом алейкум, Надира-бегим!
Вы — в нас, в других...
                          Но как мой дух уверен:
что вами спето — никаким другим
не спеть устам
                        и не исполнить перьям.
Еще вы юны в этот ранний миг,
еще легки и счастливы покуда.
И все ж вы правы: это в нас самих —
наш путь,
                 и смерть,
                              и воскресенья чудо.
Как даль страшна,
                              кокандская Стюарт!
Там, в этой дали, в глубине овала,
палач готов, и нукеры стоят,
и жуток лик кровавого финала.
Но миг есть дальше, дальше!
                                            Это в нем,
влюбляясь, восхищаясь и ревнуя,
я вижу вас, кокандским ранним днем —
прелестную,
                   бессмертную,
                                            живую.
Коканд — Ташкент.
Январь 1968— февраль 1969